Людишки особого сорта

             
При всяком режиме и власти любой,
Как пена из адской реторты,
Вылазят наружу несметной гурьбой
Людишки особого сорта.

По ним не скучают ни пряник, ни кнут -
Они добровольно готовы,
Чуть что, предыдущую власть проклянуть
И преданность выразить новой.

Они не желают ни сеять, ни жать,
Им чужды лопаты и вилы,
Но всякое дело спешат поддержать
И выступить движущей силой.

Они на словах за Отчизну стеной...
Но бойтесь к таким повернуться спиной.
           

Наши не придут

 
 
А наши не придут... Такое время ныне –
Не тот сегодня год, война совсем не та.
Никто не слышит глас, взывающий в пустыне.
Да и пустыни нет - сплошная пустота.

И в этой пустоте дорога будет долгой –
Закончились давно короткие пути.
Не вспыхнет Сталинград, и есть земля за Волгой...
Но наши не придут. Откуда им прийти?

Не выведет никто "За Родину!" на бомбах,
Никто не прохрипит: "Даёшь стране угля!"
Гуляют сквозняки в одесских катакомбах,
Зашторен мавзолей под стенами Кремля.

Не встанет политрук, не ткнёт наганом в небо,
Труба не позовёт на подвиг и на труд.
Коль отдали себя комфорту на потребу,
Пора уже понять, что наши не придут!

Так выпьем за дедов по чарке русской водки
И снова в интернет – оттачивать умы,
Развешивать флажки, терзать друг другу глотки.
А наши не придут…  Все наши – это мы.

Сон Ивана Петровича

           
Иван Петрович был большой
Любитель курочки с лапшой
И жил с женою в Пролетарском переулке.
Но вот, господь не уберёг,
Прочёл в журнале "Огонёк"
Про вальсы Шуберта и хруст французской булки.

Там говорилось на беду,
Что, мол, в семнадцатом году
Страну разрушили большевики-злодеи,
А раньше было - боже мой! -
Житьё, ну, просто рай земной:
Балы, мазурки, фраки и ливреи...

В итоге, получилось так,
Что этот вопиющий факт
Пронзил насквозь его ранимую натуру,
И с той поры Петрович мог
Часами, глядя в потолок,
Переживать за разорённую культуру.

В мозгу кружился мыслей рой -
Он проклинал советский строй
За уравниловку, позор и униженье,
И в даль, где славная пора,
Мадмуазели, юнкера,
Влекло Петровича его воображенье.

Он грезил, будто было так:
Он облачается во фрак...
Ах, нет - в мундир, ведь он лейб-гвардии поручик!
Надев на палец бриллиант
И поправляя аксельбант,
Садится в бричку, приказав: "Вези, голубчик!"

И вот, уже к исходу дня,
Петрович, шпорами звеня,
Учтиво руку подаёт княжне-невесте,
Чей папенька устроил бал...
Но тут Петрович задремал
И очутился во весьма престранном месте.

Не то сарай, не то подвал...
И кто-то вдруг его позвал,
Пихая в бок ногой настойчиво и твёрдо:
"Эй, Ванька, чёрт тебя дери,
Ступай, в конюшне прибери!
Ишь, развалился! Пшёл работать, сучья морда!"

Петрович, не умыв лица,
Бежит и падает с крыльца,
Успев отметить неприятную картину -
Вокруг него, туда-сюда,
Неспешно ходят господа
И на Петровича глядят, как на скотину.

Одна из дамочек брюзжит:
"Ах, до чего же груб мужик.
Представьте, если власть они получат!"
"Вы правы, милая княжна,
Им порка добрая нужна!" -
Твердит в ответ лейб-гвардии поручик.

Петрович утирает пот,
Петрович открывает рот,
Чтоб выкрикнуть, что думает об этом,
Но застревает крик во рту...
Он просыпается в поту,
А с губ срывается само: "Вся власть Советам!.."
               

Сказ про Оборонсервис

          
Кое-кто с евойной кралей,
Как известно, всё украли.
Что не съели - распродали,
Положили на карман.
Их, конечно, повязали,
Очень строго... указали,
Что им с рук сойдёт едва ли
Этот форменный обман.

В ходе энтого процесса
К освещению эксцесса,
Как всегда, поспела пресса,
Разъяснила, что к чему:
"Проворонили, вороны,
Министерство Обороны!
Посрывать со всех погоны
И пешком на Колыму!"

Случай дал толчок пружинам
Записных борцов с режимом -
Мол, а ну-ка, покажи нам,
Государство, свой испод!
И под эти разговоры
Исписали все заборы
В духе: "Жулики и воры
Слили армию и флот!"

Время шло. Вовсю бурлила
Смесь - помои и чернила:
"Вилы в бок!", "Судью на мыло!",
"Прокурора на фонарь!",
Министерская зазноба
Интервью давала "Снобу",
ЦРУ глядело в оба,
Усмехался государь...

Всё окончилось банально,
Комедийно-театрально,
Юридически формально -
Все пары ушли в свисток.
Все отделались испугом -
И министр, и подруга.
Ей пришлось немного туго,
Но на очень краткий срок.

Был народ обескуражен,
Удивлён, и прямо скажем,
За морями, в стане вражьем
Захихикал Пентагон.
Потому, что снова вышло:
Разродились горы мышкой -
Те, кому светила вышка,
Улыбнувшись, вышли вон.

Но пока суды рядили,
А о сути подзабыли,
Вдруг, без шума и без пыли,
И откуда ни возьмись,
Замаячил на дороге
Воз военных технологий,
Зарычал медведь в берлоге,
И ракеты взмыли ввысь.

За морями зароптали:
"No! У вас же всё украли!
Мы за этим наблюдали!
Так откуда, fucking shit,
Появился у России
Этот воз военной силы,
Что у нас невыносимо
В головах шаблон трещит?"

Вы когда-нибудь бывали
В шапито, на карнавале?
Вы факира там видали?
Чем он публику разит?
Дурака валяет клоун,
Взгляд толпы к нему прикован,
А факир в тот миг толково
Подменяет реквизит...

Рудольф и Анри

             

Однажды, какое-то время назад,
Меж двух государей случился разлад.

Чего уж делили - пойди разбери! -
Соседи-монархи Рудольф и Анри.

Но каждый, решив, что победа близка,
Навстречу противнику двинул войска.

Газеты взывают: Дерись и умри!
За принца Рудольфа! За принца Анри!

А следом - потери с обеих сторон.
На поле слетаются стаи ворон.

Солдаты, хрипя, отползают в кусты,
Друг другу штыками вспоров животы...

А их государи Анри и Рудольф,
Тем временем, спорят за партией в гольф.

                            

На смерть комбрига



Слёз не надо и не надо плачей –
Этот человек не был из тех, 
Чей удел брести по жизни клячей
Праздными дорогами утех.

Он не тот, кто горечи достоин,
По таким, как он, не слёзы льют –  
Это пал на поле боя Воин,  
Воины уходят под салют!

Дедово наследство



Мне в наследство достались от деда,
Перемотаны в ткани клочок,
Без колодки медаль «За Победу»
Да побитый гвардейский значок.

И казалось бы - экая малость!
Но с оценкой не стоит спешить:
Вместе с ними от деда досталась
Мне возможность родиться и жить…
  

Юбилей

    Вот, к примеру, случился у человека юбилей. А что такое юбилей, если не повод собраться дружной компанией, уважить добрым словом дорогого юбиляра, вспомнить его славный жизненный путь, порадоваться его успехам, и чего уж греха таить, погрустить немножко о прошедшем – не всё, ведь, гладко в жизни бывает, не все мечты сбываются, не все потери восполняются. Но как ни крути, а событие это всегда радостное и замечательное во всех смыслах.
   И вот, сидит виновник торжества во главе стола, предвкушая торжественный момент, когда все рассядутся, бокалы наполнят, начнут здравицы произносить, как полагается, по порядку, по старшинству.  И ведь, есть что сказать-то хорошего про него, есть! Хороший он, в общем-то, человек. И даже, можно сказать, замечательный – и трудяга, каких поискать, и отзывчивый товарищ, и семьянин прекрасный, и скромный в меру. Да что особо говорить – как многие и многие вокруг. Ну, не без греха, конечно, тоже – всякое, ведь, в жизни случается с каждым. А с другой стороны, кто без греха-то – пусть первый бросит камень, как говорится. Хотя, если признаться, найдётся, как обычно, конечно, кто камень-то бросит, кому вовсе невдомёк, что есть время разбрасывать, а есть время и собирать камни-то.
    А тут, как раз, и вскакивает за дальним концом стола, опережая прочих, этот субъект, весь такой правильный, гладенький да опрятненький, рюмочку вровень с локотком держит, мизинчик оттопырен интеллигентненько, на вилочке маринованный грибочек заготовлен…
- Я, конечно, всё понимаю, - вкрадчиво так начинает субъект, - знаменательная дата, праздник и всё такое. Да разве ж кто-то спорит с этим? Лично я – только за. И мои, как говорится, сердечные поздравления юбиляру! Однако ж, прежде, позвольте сказать вот о чём… На фоне всеобщего ликования, не стоит забывать и о том, что не всё так гладко, не всё так радужно, как это сейчас мы пытаемся здесь обставить. Как быть, к примеру, с тем, что наш любезный именинник когда-то в младые лета имел привод в милицию за драку? Мы, конечно же, не вправе судить его строго и понимаем, что так уж вышло, честь девушки защищал, из самых благородных побуждений, так сказать. Но подумал ли кто о том члене нашего общества, коему наш юбиляр нос расквасил? Понимает ли кто-нибудь, что у того молодого человека, возможно, вся жизнь наперекосяк пошла, в результате нанесённой ему душевной и физической травмы? Ведь, можно же было как-то, ну, не знаю, помягче, помилосерднее, что ли. Стоит ли удовлетворение своего чувства достоинства чьей-то слезы?
    Публика за столом затихает в недоумении и настороженно внимает говорящему.
- И вот вы здесь говорите, какой честный и принципиальный этот человек, - оратор воздевает кверху вилку с грибочком и потрясает ей в воздухе, - А между прочим, он не раз и не два нарушал закон, проезжая на красный сигнал светофора и под запрещающие знаки! Ведь, мог же запросто и задавить кого, мог. Так, более того, как-то раз, даже взятку инспектору ГАИ дал в размере десяти рублей, по тем-то деньгам ещё! Должностному лицу, обращаю ваше внимание, при исполнении служебных обязанностей – взятку! Ну и что, что инспектор тот был на руку нечист и грешил вымогательством, за что однажды и поплатился – наш-то герой, ведь, должен был свою принципиальность проявить или нет? Не опустился ли он тем самым до того же уровня, что и стяжатель, а?
   По рядам гостей проносится ропот.
- И гляжу я, друзья мои, сегодня на этот прекрасный стол, - со скорбной миной продолжает сей гость, приникнув глазом к наполненной рюмке, как к окуляру телескопа, - на икорку с бужениной, на анчоусы с оливками, на прочие разносолы и кулинарные шедевры, и сквозь картинку всей этой благодати невольно проступают перед моим внутренним взором совсем иные образы. Вижу я полные печали глаза Марь Иванны, первой учительницы нашего юбиляра, так много вложившей в него тепла своей души, но скоротавшей жизнь на нищенскую пенсию. Вижу искажённое болью лицо Никанор Григорьича, мастера производственного обучения, давшего путёвку в жизнь нашему герою и скончавшегося мучительной смертью от саркомы, так и не получив дорогостоящей медицинской помощи в своём провинциальном Запупырске. Немым укором встаёт перед глазами согбенная фигура профессора, без которого не состоялась бы блестящая защита диссертации нашим именинником, того самого профессора, что бросился с балкона по идейным соображениям. Да мало ли ещё на свете тех, кому, разделив стоимость этого пиршества, можно было бы, если и не спасти жизнь, то хотя бы как-то эту самую жизнь облегчить!
    Тяжкий вздох пробегает по рядам оторопевших гостей. Кто-то прикладывает к глазам уголок салфетки. А кто-то и желваками поигрывать начинает.
- И вот теперь, перед тем, как нашему дорогому виновнику торжества мы все воздадим причитающиеся ему почести и хвалу,  давайте же, друзья… - оратор делает паузу, озирая присутствующих взглядом доброго, но строгого пастыря, взыскующего истину, - Давайте, попросим нашего любезного юбиляра покаяться за всё то, что он совершил в своей долгой жизни и чего не совершил, хотя и мог бы. Ибо только тогда наступит истинный праздник, когда падёт с его плеч тяжкий груз прошлого… Просим вас, милейший, покайтесь, признайте свою никчёмность и ничтожность! Мы же все вас за это только крепче любить станем.
   И сидит хозяин весь бледный, за сердце держится, а сказать-то ему и нечего – ни с чем сказанным, ведь, и не поспоришь вроде, не опровергнешь, хоть и вины особой за ним нет.  За столом проносится недобрый шепоток. «Да какого ж рожна! Чего он несёт-то?!» - раздаётся чей-то возмущённый возглас. А кто-то даже предлагает дать ему в морду хорошенько и с лестницы спустить. Оратор с недоумением на лице озирается:
- А что, собственно, я такого сказал? Я всего лишь абсолютно  достоверные факты изложил! Разве я неправду какую сказал? Вы что, против правды, стало быть?! Вы что, свободу мнений, стало быть, не уважаете?! Да вы же все тут оскотинились просто, очевидного признать не желаете – сущий упырь, этот наш юбиляр! При всём моём уважении к его заслугам, конечно. Прошу понять меня правильно…
   Гости вскакивают с мест, роняя стулья. И ясное дело, что ничего благого для оратора в этом общем порыве не предвидится. И тот глазками зыркает да бочком-бочком в прихожую пятится, бормоча при этом с придыханием сквозь зубы:
- Нет, этих людей уже не исправить... Все вы тут одним миром мазаны, привыкли лизоблюдствовать и пресмыкаться, а честным людям травлю устраивать... Сколько же ненависти в вас… На костях и крови пируете, лицемеры... Всех вас пора к убийцам и маньякам прировнять... – и убывает с гордым видом пострадавшего за правду и справедливость, хлопнув дверью погромче.
   Потихоньку, слово за слово, возвращается вечеринка в привычное русло. Гости только плечами уже пожимают вослед ушедшему: «Чего это было-то?» За добрыми словами да душевными беседами тает неприятный осадок, забывается тот субъект с его речами, словно и не было его вовсе. Вскоре и гости расходятся, стараясь унести только самые приятные впечатления от встречи. А там, через время, и ещё чей-то юбилей или просто именины случаются. И сызнова гости собираются к дружескому застолью, и опять царит всеобщее предвкушение праздника после житейских будней. Глядь, а с краю стола снова сидит тот же самый субчик с аккуратной причёсочкой и своей вилкой к общим блюдам тянется. А кто он такой, кем зван, как-то уже и подзабылось – ну, сидит и пущай себе сидит, кушает, раз пришёл. Не гнать же сразу взашей, не по-людски это…

К чему это я всё? А к тому, что с наступающим вас Великим Праздником!
И не слушайте вы этих субчиков – для них правда и чья-то совесть, что твоя табуретка: с грязными ногами залезут, лишь бы только самим повыше казаться.

Возвращение

                                

По теории реинкарнаций,

Мы на землю придём опять.
Но, увы, ни стран и ни наций
Нам не выпадет выбирать.

Мне неведомо, кем я стану,
И в каких буду жить местах -
В Гизе, в тропиках Индостана,
От Парижа в пяти верстах.

Будет всё, что проходит каждый,
Обретая людскую суть,
Только заново… Но однажды,
Допоздна не смогу уснуть,

И в полуночную минуту
Глядя в неба бездонный мрак,
Мне на миг покажется, будто
Что-то в этих звёздах не так.

Что-то дрогнет в душе струною
И почудится наяву,
Словно я над чужой страною
По ночному небу плыву.

Что-то смутно меня встревожит
И нарушит душевный лад
Непривычным вопросом: «Кто же
Был я пару веков назад?»

И когда, от дум обессилев,
Я решу на постель прилечь,
Мне приснится моя Россия
И до боли родная речь…